ТЕОРИЯ АДВОКАТУРЫ

Приложение к журналу “Вопросы адвокатуры”

Часть первая
ФЕНОМЕНОЛОГИЯ АДВОКАТУРЫ

Глава первая. ФЕНОМЕН АДВОКАТА

Когда кто-либо берется рассматривать адвокатуру, он уже находится под гигантским прессом юридической казуистики, устоявшейся терминологии, политической идеологии, общественных стереотипов и тому подобного. Порой за этими привычными ухватками сам феномен теряется. И тогда адвокатура как истинно-правовая реальность неминуемо ускользает. Поначалу она ускользает от исследователей. Но потом, когда общество начинает прислушиваться к этим исследователям в ожидании рецептов своего исправления и улучшения, она ускользает и от самого общества. Общество оказывается в растерянности и правовом оцепенении. Оно уже не знает, что такое адвокатура, зачем ему адвокатура, как ее строить и как с ней обращаться. В итоге общество теряет адвокатуру и как реальность, и как идеал.

Для того чтобы освободить феномен адвокатуры от искажающих наслоений, необходимо применить специальный метод, так называемую феноменологическую редукцию, то есть посмотреть на предмет, как он есть, ничего к нему не примысливая.

Например, что есть собственность феноменологически? Собственность — самая демоническая правовая фикция. Кажется, будто в праве нет ничего реальнее собственности. Все правовые конфликты, связанные с применением силы, основаны на собственности; все отношения власти основаны на собственности. От отношений собственности зависит сама сущность общественного строя, способ производства, система потребления, весь цикл движения вещей между людьми. Но когда я обращаю свой взор на предметы, я не вижу собственность. Я вижу дома, мосты, землю, компьютеры — это просто часть пейзажа, это просто предметы. Я иду по улице и могу зайти в любой дом и свободно пользоваться любыми вещами в нем — сам дом ничего против этого не имеет. Но когда я попытаюсь сделать это, мне воспрепятствуют люди, у которых в голове есть понятие собственности. Причем чаще всего это будет не их собственность, а собственность тех, кто их нанял. В головах у всех этих людей есть представления, что определенные вещи принадлежат определенным людям и что так должно быть и что этот порядок необходимо сохранять и защищать в случае посягательств на него. Если я попытаюсь сказать стражу, который встретит меня на входе: «Зачем ты меня останавливаешь? Давай зайдем в этот дом вместе и воспользуемся всем, что в нем есть. Я устал в дороге, и ты наверно устал, стоя у дверей — почему бы нам не отдохнуть? Разве дома не для того существуют?» — этот страж не только не поймет мою речь, хотя она вполне разумна, но и расценит меня как преступника, причем не обычного преступника, посягающего на эту конкретную собственность этих конкретных людей, а на институт собственности вообще, на сам порядок, согласно которому вещи не просто существуют вокруг нас, но каждая из них кому-то принадлежит. Хотя он сам обладает собственностью ничтожной, во всяком случае несравнимо меньшей, чем та, которую он охраняет, и хотя скорее всего всю свою жизнь он будет мучиться недостатком вещей, находящихся у него в собственности, он будет бояться, что разрушение этого порядка лишит его того, что он имеет. Когда я нахожусь один на один с вещью, ни о какой собственности и речи быть не может. Чувство собственности возникает лишь тогда, когда я представляю других людей, которые не смогут пользоваться этой вещью, если я этого не захочу, которые не смогут помешать мне пользоваться этой вещью сколько я захочу.

Что есть государство феноменологически? Когда мы узнаем о государстве? Не тогда, когда средства всенародного оповещения нам объявляют, что такой-то стал министром, президентом, прокурором или что он поехал туда-то, поговорил с тем-то, издал такой-то документ. Если бы феномен государства сводился только к этому, любой театр мог бы претендовать на роль государства, распределяя соответствующие роли. И хотя сегодня, во исполнение пророчества Ницше, любой правитель актер, не любой актер является правителем. Государство есть негативная действительность. Мы узнаем о его существовании лишь тогда, когда нарушаем чей-либо интерес (реальный или мнимый). Оно приходит к нам в лице людей, у которых есть право применить к нам силу — отобрать у нас имущество, свободу, здоровье и самую жизнь. Откуда у них это право? Почему все вокруг соглашаются его признавать? И главное, почему мы сами его признаем? Источник государства содержится в ответах на эти вопросы — в самых глубинах нашего духа.

Что такое гражданское общество феноменологически? Вот я захожу в селение, вижу дома и людей на улицах. Какое общество они представляют? Как мне убедиться, что это общество именно гражданское? Я смогу сделать это, лишь если вступлю в отношения с этими людьми и реально столкнусь с тем, что эти люди преследуют только свои частные интересы и делают это спокойно, не стремясь сделать их всеобщими, так как уверены, что всеобщий интерес защищен и их частный интерес также защищен в рамках всеобщего.

Наконец, что есть адвокат феноменологически? Адвокатура — это адвокаты. Сталкиваясь с адвокатурой, мы сталкиваемся прежде всего с людьми; адвокатура не абстракция, а объединение индивидов; нельзя рассматривать адвокатуру вне определенного типа личности. Когда нас пытаются убедить, что что-то хорошо, что хороша та или иная вещь, что хорош тот или иной путь, лучший способ проверить эти утверждения — посмотреть на уже существующие результаты. Когда нам говорят, что адвокатура — это хорошо, что хорошо, когда в обществе есть адвокаты, и хорошо быть адвокатом, нам остается сделать только одно — посмотреть на адвокатов.

Если мы отрешимся от распространенных извращенных стереотипов адвокатского образа, рисующих нам изворотливого говоруна, наживающегося за счет того, что обычные люди не знают законов, то адвокат становится фигурой почти неуловимой. Мы узнаем о существовании адвоката тогда и только тогда, когда возникает спор, конфликт, который чреват применением силы. Во всех таких случаях, когда мы видим человека, который пытается воспрепятствовать словом несправедливому насилию, можно говорить о феномене адвоката. Речь идет не только о ситуациях, когда власти нарушают права граждан — архетипическая фигура адвоката может возникнуть и тогда, когда, например, шайка разбойников останавливает путников. «Государства без справедливости — что это, как не большие шайки разбойников?» — восклицал Августин. Перефразируя его, разбойничьи шайки в действии — что это, как не лишенные справедливости государства ad hoc? Путники попадают под власть разбойников так же, как они попадают под власть государства, только власть разбойников случайна, она длится меньше, и поэтому разбойники могут позволить себе отнять у подвластных все, а не оставлять им что-нибудь в счет будущего, как это делают более уверенные в себе правители. Вот почему разбойники менее заинтересованы в справедливости, чем стабильные государства. Однако и в отношениях с разбойниками слово может иметь значение. Путники ничего не могут сделать силой, этот аргумент, если он и был, уже исчерпан. Остается лишь взывать к чему-либо, что даже для разбойников имеет силу, к тем нормам, которые ими разделяются, — к их совести, нравственности, религии, к их обычаям, вкусу, моде, чувствам и так далее, и тому подобное. Человек, который увещевает, взывает, уговаривает, предупреждая готовящуюся несправедливость и апеллируя к тем и только к тем нормам и ценностям, которые имеют силу для принимающих решение, — это и есть адвокат.

Таким образом, первичная модель адвоката, архетип адвоката, пра-адвокат — это человек, препятствующий словом несправедливому насилию, а организованное сообщество лиц, посвящающих свою жизнь противостоянию несправедливому насилию словом, — это уже адвокатура. Адвокатура есть правозащита, признанная самим правом и регламентируемая им. Признание в праве косвенно означает и признание властями: власти, устанавливающие какое-то право, в большей или в меньшей степени всегда готовы считаться с правозащитой. Признание властями налагает на адвокатуру бремя обеспечения законности; адвокат должен охранять право так же, как это делают власти, но при этом сам всякой власти лишен. Из этого следует, что адвокат не может быть реальным и эффективным правозащитником в одиночку, но должен выступать как часть единой общественной силы, которая, по крайней мере формально, может на равных противостоять властям.

Следует обратить внимание, что у адвоката нет иного орудия, кроме слова, все равно устного или письменного, и это слово обладает действенностью только в том случае, если оно в самом деле обращено к тому, что важно для противной стороны. В связи с этим последним представляются совершенной несправедливостью или злонамеренной ложью любые обвинения в адрес адвокатов, будто они оказывают пособничество преступникам, защищая их преступные интересы. В суде, выступая перед судьями, от которых зависит исход дела, адвокат может оперировать только правовыми аргументами, защищать только право и в рамках права. Разве судья услышит довод: «Примите решение в пользу моего подзащитного, потому что ему так выгоднее или потому что в преступном обществе так принято»? Судья вообще будет слушать адвоката, а тем более делать какие-то выводы из его речей и бумаг, только в том случае, если адвокатские аргументы будут основаны на тех же представлениях о законе, справедливости и нравственности, какие действительны и для самого судьи. Адвокат может убедить судью соблюсти интерес подзащитного только в том случае, если покажет, что это соответствует всеобщему интересу. То есть какой бы интерес ни представлял адвокат, он всегда фактически защищает всеобщий интерес, защищает справедливость, как она понимается теми или иными законодателями или судьями. Адвокат — это юрист, надзирающий за соблюдением прав того или иного частного лица. В известном смысле адвокат — это тоже своего рода прокурор (по надзору), но приглашенный не государством, а частными лицами. Если бы адвокат соответствовал негативным стереотипам, он вообще не мог бы выполнять свои функции: судьи не принимали бы его во внимание, и права его доверителей всякий раз страдали бы. А так, успех адвоката означает, что благодаря его словам судья убедился, что для общества выгоднее соблюсти интерес того или иного лица, чем пренебречь им.

Не меньшей лживостью характеризуются и попытки видеть в адвокате лицо, противостоящее суду, противопоставляющее якобы несправедливым законам и мнениям судей свои собственные представления о высшей справедливости. В таком видении адвокат превращается как бы в некоего пророка, обличающего всех и вся. Обличители, конечно, нужны обществу, но они не могли бы принести никакой пользы людям, интересы которых реально обсуждаются в суде. Как могут помочь человеку, который вот-вот может потерять свою свободу или свое имущество, восклицания, что у нас все законы неправильные и судьи плохие?! Такой обличитель может поднять общественную проблему, но оказать помощь страждущему и восстановить действительное право он совершенно не в состоянии. Это все равно как если бы в той же ситуации с разбойниками кто-то стал бы говорить им, что они плохие и нарушают существующие законы. Мало того что разбойники и так об этом знают и что в своем поведении они опираются на совсем другие нормы — подобные высказывания их только бы раззадорили. Адвокат, опирающийся на наличные законы, безмерно более милосерден, чем тот, кто критикует их, даже если эта критика обоснованна. В этом состоит глубокий консерватизм адвокатской профессии, всегда привязанной к насущным нуждам людей. Хотя и критика законодательства, связанная с реальной практикой, но вынесенная за пределы решения конкретных проблем, также является важной функцией адвокатуры. Последнее должно решаться адвокатами посредством так называемых популярных исков, то есть исков в защиту всеобщего интереса (11).

Нельзя не коснуться одного из наиболее распространенных определений понятия «адвокат». «Адвокат — это лицо, имеющее высшее юридическое образование и стаж работы по специальности юриста не менее двух лет, сдавшее квалификационные экзамены и принятое в одну из коллегий адвокатов». С точки зрения обыкновенного здравого смысла в этом определении больше ошибок, чем слов. Какая из этих ошибок является более грубой, судить крайне трудно, поэтому рассмотрим их в порядке появления. Первая нелепость — «высшее юридическое образование». Авторы этого определения и все те, кто его так или иначе воспроизводит, видимо, исходят из того, что существует некое «среднее» или даже «начальное» юридическое образование. Вторая грубая ошибка: определение неизвестного через неизвестное. Мы еще не знаем, что такое адвокат (мы пытаемся выяснить это в процессе определения сего понятия), но уже знаем, что понятие «юрист» является родовым для адвоката. То есть, собственно говоря, адвокат — это вид юриста. Значит, «лицо, имеющее стаж работы по специальности юриста» — это, вполне возможно, «лицо, имеющее стаж работы по специальности адвоката», ведь адвокат тоже юрист. Получается, что адвокат — это лицо, имеющее стаж работы по специальности адвоката не менее двух лет. Однако как он мог накапливать стаж работы адвоката в то время, когда он, по определению, адвокатом не был, то есть, например, в первый год своей практики? Очевидно, что авторы не имели этого в виду — они подразумевали каких-то других юристов, отличных от адвокатов. В таком случае каких юристов они имели в виду? Любых других, кроме адвокатов? Это остается загадкой. Однако даже если этот признак, а также следующий за ним признак «сдавшее квалификационные экзамены» были определены, они все равно оставались бы ошибкой, поскольку привносят в общее определение частные, преходящие моменты. Выходит, если в какой-то другой или в третьей стране адвокату не нужен стаж или если он не сдает экзаменов, то он уже не адвокат? А если в России отменят эти условия, то новые правозащитники тоже не будут адвокатами? Авторы, очевидно, имели в виду только современных отечественных адвокатов, но почему-то никого об этом не предупредили и фактически выдали частное определение за общее. Наконец, последняя ошибка, являющая собой просто хрестоматийный пример круга в определении: «Адвокат — это лицо, принятое в одну из коллегий адвокатов». Коллегия адвокатов в таком случае — это коллегия лиц, принятых в одну из них. Порой в число признаков адвокатуры включают убеждения адвокатов, которые-де потому и обязались защищать права и свободы граждан, что ими движут некие высокие общественно-политические убеждения. Это вдвойне порочное заблуждение.

Во-первых, оно выражает собой скрытое требование, чтобы у всех адвокатов были некие общие, единые, стандартные убеждения. Таким образом, если у адвокатов имеются разные взгляды (а так оно и есть в действительности), их придется унифицировать, а если те будут сопротивляться, то применить для этого силу. Разумеется, такой постановкой вопроса не преминут воспользоваться чиновники, создав угрозу для адвокатов с «неправильными» убеждениями.

Во-вторых, оно заведомо противопоставляет адвокатов своим коллегам из государственных органов, так как предполагает, будто те не пошли в адвокаты среди прочих причин еще и потому, что у них нет соответствующих убеждений, а наоборот — есть убеждения препятствовать защите прав граждан и всячески их нарушать.

Наконец, в-третьих, от политического нейтралитета адвокатуры не остается камня на камне, поскольку правозащита превращается из общезначимого общественного служения в политическую идеологию, неизбежно конкурирующую с другими идеологиями.

Иногда говорится, будто адвокатскую корпорацию отличает от других корпораций то, что она осуществляет «защиту по уголовным делам и представительство интересов истцов и ответчиков по гражданским делам». Но объединение как таковое не осуществляет ни защиту, ни представительство. Эти функции выполняют отдельные адвокаты, а не организация в целом.

Довольно часто наши знатные «адвокатоведы» делают просто ужасающую по своей грубости и порочности ошибку, зачисляя адвокатуру в систему правоохранительных органов: дескать, это особый правоохранительный институт, отличающийся тем, что он не располагает полномочиями по принуждению. Непринадлежность адвокатуры к государству, ориентация на защиту частных интересов, парадоксальная природа адвокатуры — все это игнорируется. Взамен выдвигается прочная основа для огосударствления, а значит — для фактического уничтожения адвокатуры как правозащитного института.

Самым удручающим во всем этом является то, что подобные определения воспроизводятся не только учеными-правоведами, но и самими адвокатами. Как же они в таком случае защищают своих доверителей? Подобные высказывания следует считать настоящим предательством адвокатуры, и только за них можно в дисциплинарном порядке лишать автора статуса адвоката.

Примечание 1. «Если знание права вследствие свойств того, что составляет законы во всем их объеме, затем хода судебного разбирательства и возможности предъявлять свои права является достоянием замкнутого сословия, которое остается таковым также благодаря тому, что терминология, которой оно пользуется, представляет собой для тех, о праве которых идет речь, как бы иностранный язык, то члены гражданского общества, обеспечивающие себе средства к существованию своей деятельностью, своим собственным знанием и волением, удерживаются в положении чужих не только по отношению к наиболее личному и собственному, но и по отношению к субстанциальному и разумному в нем, к праву, и полагаются под опеку этого сословия, даже в своего рода крепостную зависимость от него. То, что они имеют право физически, ногами, присутствовать на суде (in judicio stare), немногого стоит, если они не могут присутствовать там духовно, в силу своего знания, и право, предоставляемое им, остается для них внешней судьбой» (§ 228) (12). «...индивидуум должен не только физически предстать перед судом, но и понимать, в чем его значение. Если правосудие отправляется на основе неизвестного, чуждого, неопределенного права, распадающегося на отдельные решения, термины которого даны в чуждой терминологии, то физическое присутствие перед судом ни к чему не ведет, познающий, постигающий человек там отсутствует, человек предстает перед судом лишь телесно, а не как сознание» (Гирсхайм, к § 219) (13).

Сословие, помогающее простым людям разобраться в законах и представляющее их перед лицом коллег, возникло в связи с особой исторической ситуацией, при которой закон отделен от людей, является абсолютно самостоятельной формой духа, не восприемлющей свои принципы от духа народа, но диктующее их ей. Простой человек, таким образом, совершенно далек от духа законов, они чужды ему; судопроизводство предстает чем-то внешним и незнакомым. Иначе, например, в мусульманском суде, где принципы правосудия тождественны с принципами религии. Каждый мусульманин чувствует и понимает, что к чему в законе, так как этот закон не формальный (как, например, на Западе), а, собственно, мусульманский. Тонкости же этого закона находятся в ведении знатоков религии — священников и богословов. На Западе католический клир говорил на латыни, которая была непонятна основной массе населения, и даже Библию можно было прочесть, только получив специальное богословское образование, поэтому простые люди не могли и помыслить о том, чтобы самостоятельно разобраться в законах, определявших их жизнь. «Сословие юристов, обладающее особенным знанием законов, считает часто это знание своей монополией и полагает, что тому, кто не из их среды, не следует вмешиваться в их дела... Однако так же, как не надо быть сапожником, чтобы знать, годятся ли башмаки, не надо быть специалистом, чтобы обладать знаниями о предметах, представляющих собой общий интерес. Право касается свободы, самого достойного и священного в человеке, и он сам, поскольку оно для него обязательно, должен знать его» (§ 215, приб.) (14). «Так как каждый индивид имеет право искать суда, он должен знать законы, ибо в противном случае это право ничем бы ему не помогло» (§ 221, приб.) (15). Поскольку и те, кто выносит приговор, и те, кто пытается его смягчить, принадлежат к одному сословию, адвокат, как и судья, становится в известной мере выразителем общественного мнения, к тому же разбирающимся в сложной системе прецедентов, поэтому подозреваемый уже совсем не может обойтись без помощи профессиональной правозащиты. В конечном итоге, адвокат предстает перед нами как вольный юрист, принявший свободное решение отдать свои правовые познания в помощь частным лицам; для адвоката даже государство может выступать как частное лицо, если оно попросит его о помощи.

Примечание 2. В отношении «решения об особенном, субъективном и внешнем содержании дела, познание которого составляет первую из указанных в § 225 функций [«знание характера случая в его непосредственной единичности — существует ли договор и тому подобное, совершено ли нарушающее права действие и кто его совершил, а в уголовном праве — рефлексия как определение действия по его субстанциальному, преступному характеру»], это право находит свое удовлетворение в доверии к субъективности выносящих решение. Это доверие основывается преимущественно на равенстве тяжущейся стороны с ними по их особенности, сословию и тому подобное» (§ 228) (16). «Судья не только осуществляет законы, он является здесь и деятельной стороной, его точка зрения, его мнение и так далее оказывает влияние на ход дела, он должен присутствовать при этом как особенное лицо, отсюда и его мнения, взгляды, склонности, влечения, частные интересы, всегда присутствующие в единичном человеке. Приговор состоит из двух элементов: один из них — закон, второй — мнение, точка зрения, характер судьбы, и эта вторая сторона в значительной степени существует» (Гирсхайм, к § 224) (17). Именно для воздействия на субъективность власти, выносящей приговор, создана адвокатура: адвокат должен противопоставить свою субъективность субъективности властей и тем уравновесить ее, привести в большее соответствие с объективностью закона. В зоне влияния адвоката должны быть именно субъективные стороны суда, его человеческие слабости, которые способны выйти за рамки законности, но должны оставаться в ее пределах.

Прибавление 1. Юридические установления, особенно международные, нередко оперируют таким понятием, как справедливый суд, например, категорически предписывая: «Каждый имеет право на справедливый суд». Поскольку это понятие используется в правовых документах, а не в литературных произведениях, можно было ожидать, что один из таких документов содержит его развернутое определение или, по крайней мере, какое-то описание примерных признаков справедливого суда. На поверку оказывается, что справедливый суд — это не более чем суд, производимый строго в рамках определенных процессуальных правил. То есть акты и соглашения о справедливом суде уделяют внимание справедливому разбирательству, поведению сторон во время суда, всевозможным процедурам и так далее, а не содержанию судебного решения.

Действительно, едва ли возможно посредством какого-нибудь юридического документа установить критерии справедливого судебного решения на все случаи жизни, правила же справедливого рассмотрения дела установить можно. Но значит ли это, что если суд справедлив в своем процессе, он справедлив и в своем решении? Отнюдь, в противном случае для оценки судебного решения было бы достаточно выяснить, всем ли сторонам дали выговориться, всем ли позволили подать нужные им прошения и тому подобное. Ведь судья может соблюсти формальную сторону, всех выслушать, но решение принять совершенно вне всякой связи с услышанным. Если согласиться с абсолютизацией справедливости процесса, то любое решение такого судьи следует признать справедливым. Именно такую позицию порой используют крупные и мелкие тираны, чтобы творить произвол под прикрытием формальной законности. Их судьи соблюдают все формальности, но решение принимают то, которое предписано им волей тирана, хотя бы местного.

Таким образом, никакие процессуальные правила не обеспечивают нам справедливого суда. Краеугольный камень справедливого суда — совесть судьи. Если судья безнравственен, процессуальный закон не может помешать ему творить несправедливость. Разумеется, существуют методы отбора судей, так чтобы в судейский корпус не попадали совсем уж безнравственные люди. Однако человек грешен по природе, и даже лучшие из людей прислушиваются к голосу своей совести далеко не всегда. Чтобы пробуждать этот голос, заставлять прислушиваться к нему и существуют адвокаты. Судебная работа адвоката в том и состоит, чтобы убеждать судью в принятии справедливого решения, а не того решения, которое кажется ему выгодным, политически целесообразным и так далее. Следовательно, справедливый суд невозможен без адвоката, но не просто без адвоката, а без лица, которое действительно будет воплощать собой голос совести на суде. Адвокат не будет убедителен, если сам будет иметь репутацию человека безнравственного. Чтобы взывать к справедливости, адвокат должен сам четко понимать, что такое справедливость, и знать об этом не из книг и абстрактных поучений, а из собственной жизни. Справедливость должна быть принципом жизни отдельного адвоката и адвокатуры в целом, если, конечно, они хотят эффективно выполнять свою миссию.

Но может ли адвокат предъявлять в суде свои личные представления о справедливости, да еще навязывать их судье? Разумеется, нет. На судью такое противопоставление собственного мнения такому же мнению других людей не произведет никакого благоприятного впечатления (скорее наоборот), и долг адвоката не будет выполнен. Характерный пример этому так называемые международные суды и трибуналы, в которых судьи и стороны процесса не понимают друг друга ни по предмету судебного разбирательства, ни по оценке представляемых доказательств, ни по многим прочим существенным аспектам. Адвокат должен руководствоваться наиболее общим понятием справедливости, восходящим к тем основам, которые заложены в мировых религиях. Практически любой серьезный и авторитетный нравственный дискурс содержит так называемое «золотое правило нравственности»: не делай другим того, чего себе не желаешь. В свете этого правила можно оценивать любое судебное решение — достаточно только примерить его на себя. Вынося решение, судья тем самым выражает согласие самому подвергнуться аналогичному приговору при подобных обстоятельствах.

На основании этого простого критерия можно измерять отношение общества к справедливости текущих судебных решений и выявлять как наличное состояние правосудия, так и тот процент несправедливости, которое общество может себе позволить. Разумеется, подобный мониторинг судебной деятельности должен проводиться независимым институтом, сотрудники которого хорошо разбираются в предмете. То есть речь вновь идет об адвокатуре.

Прибавление 2. В силу своей роли в правовой причинности правозащита устремлена на то, чтобы не доводить рассмотрение тех или иных деяний до суда властей, если сохранение права или восстановление нарушенного права возможно и без их вмешательства. Поскольку правозащита покровительствует любым частным интересам, она может впасть в противостояние самой себе при защите противоречащих друг другу интересов. Здесь главная задача правозащиты — примирение сторон без вмешательства власти. Адвокаты в данном случае выступают как посредники в досудебных переговорах и как миротворцы. Мир устанавливается благодаря компромиссу частных интересов на основе всеобщего интереса, то есть, в конечном итоге, на основе чистого права.


Находится в каталоге Апорт Рассылка 'Журнал "Вопросы адвокатуры"' Яндекс цитирования Rambler's Top100