К ИТОГАМ ДИСКУССИИ О ПРЕНИЯХ
«…Было ясно, что при таком разброде в некоторых прослойках партии найдутся люди, любители дискуссий, разные оппозиционные «лидеры», которые постараются навязать партии дискуссию.
Так оно и произошло».
История Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). Краткий курс. Глава IX, раздел 2.

  

Дискуссию о прениях, начатую в 23 номере Новой адвокатской газеты и продолженную затем на просторах интернета, можно, пожалуй, считать завершенной. Доводы сторон иссякли, пора подвести итоги.

Как и следовало ожидать, в ходе дискуссии произошла подмена тезиса (логическая ошибка ignoratio elenchi): исходное положение «можно ли завершить процесс при отсутствии прений» был заменен тезисом «надо ли говорить речи» («правомерен ли отказ защитника от участия в прениях»). Но такое изменение пошло на безусловную пользу. Действительно, вывод по исходному тезису неопровержим, поскольку основан не на среднем термине силлогизма, а на категорическом суждении «закон к прениям не обязывает». Обсуждение его вряд ли способно привести к новому знанию.

Напротив, второе положение весьма перспективно, потому что основано на диалектической категории возможности. Речь может идти о полезности судебной речи, каковая доказана вековым опытом применения этого инструмента. А значит, можно говорить лишь о целесообразности его использования.

Адвокатура – процесс сугубо творческий, и как таковой не терпит механического следования инструкциям. Например, часть 2 статьи 53 УПК предоставляет защитнику три специальных правомочия при производстве следственного действия. Означает ли это, что должен обязательно делать письменные замечания по поводу правильности и полноты записей в протоколе? А если их нет? Статья эта хотя бы содержит слово «вправе», в статье же 292 и этого нет, есть лишь описание того, из чего состоят прения.

Для прояснения вопроса полезно произвести лингвистический анализ. Словарь Дмитрия Николаевича Ушакова даёт три значения слова «прения», каждое из которых сводится к слову «спор». То есть закон говорит: спор состоит из произнесения слов (речей). Налицо тавтология – ни из чего другого спор состоять и не может. Даже если это спор на страницах научного издания – всё равно это слова, только записанные. Судебное следствие тоже состоит из спора – в форме речей. Поэтому для истолкования суждения «спор есть произнесение слов» в смысле обязанности говорения речей нет достаточных оснований.

Судебные речи придумали, как известно, греки, толк в ораторском искусстве они знали, и диспуты разные очень любили (вследствие чего изобрели и логику). Но древнегреческий процесс принципиально отличался от современного: «речи сторон заменяли наше судебное следствие» (Сергей Иванович Соболевский, «Лисий. Речи», М., 1994, стр. 39). С тех пор процесс значительно усовершенствовался, утверждения и рассуждения уступили место исследованию доказательств. Поэтому в 1922 году стадии следствия и прений были разделены.

Но тогда в чем же специфика и смысл прений, каковы их цели и задачи? Ответ на этот вопрос из процессуального сборника ушёл. Пробел могли бы заполнить диспутанты, но, видимо, легче твердить как шаманское заклинание: «речи надо говорить», чем строго определить исследуемое понятие.

Несколько слов об «игре ума». Все общественные науки и есть сплошная «игра ума». И, пожалуй, в наибольшей степени это относится к праву. При этом иногда известно даже, игра чьего именно ума есть та или иная норма. Например, фундаментальное положение о том, что в правовом споре всё надо доказывать – есть «игра ума» юриста Павла – см. Дигесты, книга 22, титул 3, фрагмент 2. Другой пример: краеугольный камень юриспруденции – дефиниция юридических фактов – есть «игра ума» Фридриха Карла фон Савиньи (см. Система современного римского права, § 104). И т.д., и т.п. Вся «игра ума» выдающихся юристов была направлена на совершенствование права вообще и техники его защиты, в частности.

Некоторые диспутанты ссылаются на статью 248 как на основание к непроизнесению прений (правда, другие этой же статьей обосновывают необходимость их произнесения). Действительно, защитник «излагает суду своё мнение по существу обвинения и его доказанности, об обстоятельствах, смягчающих наказание подсудимого или оправдывающих его, о мере наказания». И нельзя разумно ожидать, что делать это он будет исключительно после судебного следствия, только в прениях. Норма носит общий характер, что следует как из её содержания, так и из места в структуре процессуальных правил.

Один из диспутантов заявил, что легальное определение судебных прений (содержание выступлений в прениях) «с предельной ясностью раскрывается» в названной статье. Однако такой вывод сделан без достаточных оснований. К прениям можно было бы отнести ту часть статьи, где говорится о том, что защитник «излагает суду своё мнение по существу обвинения и его доказанности, об обстоятельствах, смягчающих наказание подсудимого или оправдывающих его, о мере наказания». Но своё мнение адвокат может изложить не только в заключительной речи, но и непосредственно в судебном следствии. Собственно, это и предлагал Леонид Евстафьевич Владимиров в «Методе разработки доказательств», исходная посылка которого состоит в том, что «заключительные прения оторваны от бывшего на судебном следствии разбора доказательств» (курсив Л.Е.). Владимиров пытался перенести на русскую почву разумную часть английских процессуальных порядков, но такое перенесение могло быть только механическим, посему на ниве адвокатуры он и не преуспел. Во всяком случае, «слава адвоката» едва ли является достойным аргументом в научном диспуте, тем более что слава эта во многом строилась на публикации речей (а как иначе сообщить миру о своих достижениях? телевидения и интернета в то время не было), которую (публикацию) так любили Плевако и др.

Несколько слов в защиту Владимирова. Леонид Евстафьевич не оставил после себя сборников речей, а посему не стяжал славы выдающегося адвоката. Это факт. Но судебная речь, как и судебный процесс – вещь скоропреходящая, быстро забываемая. Верно подметил Максим Моисеевич Винавер: «более напряженный драматизм борьбы приковывает больше внимания именно к уголовному процессу». Согласно же закону сохранения энергии, чем больше внимания к событию, тем быстрее оно и забывается. Судебная речь имеет исключительно историческую ценность; ценность научная, зависящая от сиюминутных обстоятельств, стремится к нулю. Слава адвоката Владимирова – другого рода: его книги своей научной ценностью будут служить руководством не одному поколению адвокатов.

Один из диспутантов ссылается на практику Верховного суда, согласно которой неучастие защитника в прениях оценивается как «фактическое устранение от осуществления защиты», «не выполнение обязанностей по защите», «лишение осужденного права на защиту». (Есть, однако, и противоположные оценки.) Прецедентная практика нигде и никогда не может сохранять постоянство в принципе. Однако рано или поздно судьи Верховного суда вспомнят, что и они – юристы, и поэтому должны руководствоваться если не законом, то хотя бы принципами права.

Один мой добрый друг и однокурсник высказал следующую мысль: «зачем тогда исследование доказательств, если ты отказываешься участвовать в прениях и давать анализ этого исследования». Постановка вопроса несколько странна. Получается, что всё судебное следствие ведётся исключительно для того, чтобы произнести речь, в которой и поразить суд тонкостью правового анализа. Но с анализом любой психически здоровый человек может справиться сам. Например, малограмотные крестьяне конца XIX века прекрасно это делали (см. заметку «Суд присяжных в городе Александрове»). Но невозможно сделать никаких выводов там, где отсутствуют факты. Так что же: человек для субботы или суббота для человека? Установить факты – необходимо, произнести речь – целесообразно, полезно (иногда – приятно, временами – выгодно), одним словом – возможно.

Здесь можно сделать возражение: кто является хозяином процесса – адвокат или судья? Вправе ли адвокат посчитать, что судебного следствия не было и по этой причине отказаться от прений? Безусловно, нет. Выясняет дело судья; адвокат и прокурор лишь помогают ему в этом. Мнения о степени выясненности дела у судьи и у адвоката могут разойтись, но только судья имеет право завершить следствие. Вероятно, именно этот момент и является точкой сформирования судейского убеждения.

В этом месте необходимо сделать отступление. Некоторые диспутанты высказывают суждения типа: в прениях «у адвоката имеется реальная возможность обеспечить своему подзащитному наиболее перспективный исход (результат) по делу»; «убеждён, что именно участие в прениях сторон в уголовном процессе является наиболее важной для защиты законных прав доверителей формой воздействия на итоговое решение суда по делу». И далее: «мне известно большое количество случаев, когда именно выступление защитника в прениях становилось решающим для исхода уголовного дела». К сожалению, проверке последнее утверждение не поддаётся. Судейское убеждение не может быть объяснено даже самими судьями (забавным примером служит описание процесса принятия решения в 40 главе третьего тома «Гаргантюа и Пантагрюэля» Франсуа Рабле). Хотя любопытно было бы узнать, был ли хоть один случай, когда после судебного следствия убеждение у судьи сформировалось одно, а после прений изменилось на диаметрально противоположное. Опыт процессов гражданских показывает, что убеждение формируется задолго до прений, более того, выступление в прениях (буде таковые кто-то вознамерится произнести) ничего, кроме раздражения у судей не вызывает. (Впрочем, можно представить такой гипотетический случай: если дело недостаточно выяснено, существенные факты не установлены. Правда, в этом случае судья вряд ли завершит судебное следствие).

Что такое убеждение с логической точки зрения. Не что иное, как вывод. Обязателен ли для суда вывод адвоката? Нет, не обязателен, поскольку вывод получается из сравнения факта с законом, в отношении же закона действует принцип jura novit curia. Кроме того, предлагаемый суду вывод не один, а два: прокурор также делает свой вывод.

«Отказ от участия в прениях недопустим; ненадлежащая защита» говорят некоторые диспутанты. Сильный аргумент, известный в формулировке Антона Павловича Чехова как «этого не может быть, потому что не может быть никогда», аргумент, по силе равный «палочному» (argumentum baculinum) и «свистательному» (argumentum fistulatorium) аргументу Лоренса Стерна; «убедительность, так сказать, опережала каждое его слово, элементы логики и риторики были гармонически соединены в нём». Посмотрим, однако, на итоги. Приговор был отменен! Значит, есть надежда (слабая, впрочем) на то, что при повторном рассмотрении всё же будут соблюдены хоть какое-то правила состязательности. Возразят: «Верховный суд расценил отказ от прений как ограничение права на защиту». Представим ситуацию: зная о том, что Верховный суд неизбежно отменяет приговоры на основании отказа от прений, адвокаты будут намеренно от них отказываться. Конечно, это уже будет злоупотребление правом. Но каков эффект! И у дисциплинарных органов не будет основания для применения к адвокату мер воздействия: приговор-то отменен, цели защиты достигнуты. Надолго ли сохранит Верховный суд такую практику?

P.S. В самом начале я упомянул одну известную дискуссию. Подводя ее итоги, Ильич высказал тезис, что вопрос [о роли профсоюзов] не является главным вопросом политики партии в данный момент, и охарактеризовал профсоюзную дискуссию как «навязанную», «непозволительную роскошь» (хотя она и предоставила самому Ленину возможность обогатить теорию материалистической диалектики). Можем ли мы что-то подобное сказать о настоящей дискуссии?

  

Андрей Вячеславович Поляков, адвокат Адвокатской палаты города Москвы


Находится в каталоге Апорт Рассылка 'Журнал "Вопросы адвокатуры"' Яндекс цитирования Rambler's Top100