КОЛЛИЗИОННАЯ ЗАЩИТА

 

    ВВЕДЕНИЕ

Деятельность адвокатуры базируется на принципах морали. Применение общих норм морали к конкретной профессиональной деятельности людей образует профессиональную этику. В данной статье речь пойдет об одном из аспектов адвокатской этики, являющейся составной частью судебной этики.

При общности нравственных основ любой профессиональной деятельности нравственные начала адвокатской деятельности имеют свою специфику, обусловленную особенностью целей и методов адвокатской профессии. Одно из важнейших ее направлений - участие адвоката в уголовном судопроизводстве в качестве защитника обвиняемого (подсудимого).

Специфической чертой защиты является ее односторонний характер. Именно односторонний характер функции защиты определяет специфичность норм этики, которыми должен руководствоваться адвокат во взаимоотношениях с подзащитным, с другими подсудимыми по уголовному делу, с судом, прокурором, с товарищами по защите и другими участниками процесса.

Известный русский адвокат профессор Л.Е. Владимиров писал: “Критерием оценки морального значения того или другого действия защитника являются не правила этики вообще, а правила судебной этики, представляющей приспособление правил общей этики к потребностям уголовного процесса... Только этика процессуальная, т.е. правила специальные, вытекающие из сущности судебной роли, могут, без вреда для дела, регулировать деятельность защитника в уголовном процессе” /Л.Е. Владимиров “Advokatus miles”. Пособие для уголовной защиты. СПБ, 1911, стр. 48-49/.

Для установления этих “правил специальных” необходимо определить, что нравственно позволено и недозволено в тактике адвоката при защите обвиняемого (подсудимого). Нельзя не согласиться с мнением, что “границы дозволенного определяются здесь нравственными критериями, и для того, чтобы адвокаты их не переходили, вероятно, есть один путь - совершенствовать их профессиональное мастерство, воспитывать потребность всегда следовать нравственным принципам” /Г.Ф. Горский, Л.Д. Кокорев, Д.П. Котов. Судебная этика. Издательство Воронежского университета, Воронеж, 1973, стр. 158/. Недостаточно одного знания обстоятельств дела, умения владеть словом, следования закону. В деятельности защитника этические принципы и нормы имеют огромное значение, и даже небольшое отступление адвоката от требований морали неизбежно уводит его с правильного пути. Нельзя забывать также и то, что деятельность адвоката протекает публично. Задача любого судебного процесса (а это значит, и задача адвоката) - разрешая дело, укрепить нравственное начало в судебной аудитории, преподать ей урок этического разрешения сложных жизненных ситуаций.

Адвокат всегда должен помнить о высоком значении адвокатской деятельности, как общественного служения, помнить о чести и достоинстве адвокатуры, помнить о чувстве собственного достоинства адвоката, как общественного деятеля. Осуществляя защиту по уголовному делу, адвокат постоянно должен иметь в виду не только непосредственные практические цели защиты подзащитного, но он также не должен забывать, что его поведение в уголовном процессе не может не влиять на формирование общественного мнения об адвокатуре, не может не сказаться на авторитете адвокатуры, как общественного института. Соблюдение правил адвокатской профессии имеет огромнейшее значение, это вопрос престижа всей адвокатуры.

Русская адвокатура всегда заботилась о высоком авторитете защитника в обществе. Так, Московский Совет Присяжных Поверенных высказался об этом следующим образом: адвокат “... является не частным лицом, действующим только за свой страх и совесть, за ним стоит честь и достоинство той корпорации, к которой он принадлежит...” /Отчет Московского Совета Присяжных Поверенных. М., 1909, стр. 280/.

Адвокатура - есть общественное служение. Служить же правосудию, не задумываясь о том, способен ли служитель удовлетворять предъявляемым к нему профессией требованиям, может или человек самонадеянный, или как ремесленник, безразлично относящийся к этому служению. Используя же недопустимые приемы и средства в защите, адвокат тем самым низводит до степени простого ремесла свою деятельность.

Трудно себе представить и даже невозможно считать адвокатом того, кто, осуществляя свои профессиональные обязанности, откажется от соблюдения адвокатской этики, ибо нет сомнения, что всякое общественное служение в основе своей зиждется на началах этики.

Авторитет адвокатуры определяется безупречным поведением членов коллегии с точки зрения профессионального долга и нравственности. Уровень работы каждого адвоката непосредственно затрагивает интересы всей адвокатуры в целом, ее авторитет.

Высокое представление о целях и задачах адвокатской деятельности, забота об общественном авторитете и престиже адвокатской профессии настоятельно требуют изучения сложных, многогранных и малоисследованных вопросов адвокатской этики.

В уголовно-процессуальной литературе вопросы коллизионной защиты не подвергались специальному исследованию. Между тем, данная проблема имеет несомненное научное и практическое значение. Свои выводы автор делает на основе изучения адвокатской, следственной и судебной практики и адресует их опять-таки практике.

    1. ПОНЯТИЕ КОЛЛИЗИИ

Коллизии существуют, коллизии - это жизнь, коллизию зачастую дают материалы дела, они нередко неизбежны, бывает, что неустранимы. Как образно сказал известный советский адвокат Я.С. Киселев: “Коллизия давным-давно пришла в процесс, по-хозяйски в нем разместилась и чувствует себя там весьма уверенно” /Архив Московской городской коллегии адвокатов. Стенограмма заседания Криминалистической секции от 26 января 1964 г./. В то же время коллизия, как правило, наносит большой ущерб и судьбам отдельных людей, и правосудию, и достоинству и чести адвокатуры.

Четкого юридического понятия коллизии, к сожалению, не имеется. Коллизия как юридическое понятие известно только частному международному праву - “коллизионная норма”. В связи с этим для определения коллизии, возникающей при рассмотрении уголовных дел в суде, придется прибегнуть к филологии. Толковым словарем коллизия определяется как столкновение противоположных сил, интересов и стремлений в области человеческих отношений.

Коллизия при разрешении уголовного дела в суде может быть определена как столкновение противоположных интересов и стремлений подсудимых и их защитников в целях устранения ответственности или ее уменьшения.

    2. ОСНОВАНИЯ И ПРЕДЕЛЫ КОЛЛИЗИОННОЙ ЗАЩИТЫ

Адвокат не может ради подзащитного, поддавшись накалу борьбы, отягощать, имея возможность избежать этого, положение других подсудимых. Создание мнимых противоречий, обострение показаний, столкновение интересов подсудимых чаще всего бывает у тех адвокатов, которые идут на поводу у подзащитных, вовлеченных недобросовестными следователями в мнимую коллизию, или у адвокатов, не умеющих найти доводы, которые будут служить на пользу и его подзащитного и остальных подсудимых в групповом процессе; либо у тех, кто в первую очередь думает о впечатлении, производимом на клиента, публику, а потом уже о судьбе подзащитного.

Думается, что коллизия, как правило, не способствует защите и помогает процессуальному противнику. Противоречия между подсудимыми, находящие отражение в процессуальном поведении и речах их защитников, имеют свою отрицательную сторону: каждый из защитников своими доводами как бы подкрепляет аргументы обвинения. А, как верно заметил профессор И. Д. Перлов, “все то, что направлено против подсудимого, служит его обвинению” /И. Д. Перлов. Судебные прения и последнее слово подсудимого, Госюриздат, 1957, стр. 109/. Итак, парадокс: при коллизии мы обвиняем не только других подсудимых, но и, вызывая огонь противника, - своего подзащитного. При этом следует учесть, что адвокаты нередко материалы дела знают лучше прокурора, а зачастую и суда.

Искусство защиты в групповых процессах, видимо, во многом состоит в том, чтобы, не обвиняя других подсудимых, не содействуя отягощению их участи, найти убедительные доводы в пользу своего подзащитного. Известный русский дореволюционный процессуалист Случевский В. К. писал: “В отношении преданных суду лиц, в случае, если при нескольких подсудимых интересы их оказываются противоположными, защита должна быть умеренной в нападении и стараться не ухудшать положения других подсудимых, так как ее обязанность заключается не в оказании содействия прокурору, а в содействии суду в обнаружении истины, через выяснение всего, что может быть сказано в пользу подсудимого /Случевский В. К. Учебник русского уголовного процесса, СПБ, 1910, стр. 240/.

Вступая в дело, во всех случаях, первое, что необходимо сделать, над чем серьезно подумать: как устранить имеющуюся по материалам дела коллизию между подсудимыми.

Два друга Г. и Б. были преданы суду по обвинению в разбойном нападении по предварительному сговору на трех граждан. Подсудимые вместе с потерпевшими целый вечер провели в ресторане. После ухода из ресторана между Б. и потерпевшими произошла ссора. Г., увидев, что к ссорящимся приближаются работники милиции, покинул друга, опьяневших граждан и, свернув с освещенного проспекта, углубился в темный переулок, направляясь домой. Потерпевшие направились за ним. Один из них догнал Г. и обнял его. При этом ему показалось, что гражданин полез к нему в карман, в котором лежали 80 руб. Г. ударил потерпевшего, от удара последний упал и потерял сознание.

Б. увидел, что потерпевшие побежали за его другом и, зная о наличии у него денег, подумал, что граждане хотят избить Г. и отнять у него деньги. Б. поднял с земли палку и, громко крича, побежал к двум другим потерпевшим, тем самым помешав им прийти на помощь товарищу. Испугавшись, они убежали, уронив портативный магнитофон. Б. погнался за ними. Г. в это время тайно, незаметно для владельцев и Б., в их отсутствие похитил магнитофон и спортивную сумку лежавшего без сознания потерпевшего. Не догнав убежавших двух других потерпевших, Б. вернулся и увидел в руках друга похищенные им вещи. Б. категорически отказался брать себе что-либо из вещей, но согласился на настойчивые просьбы Г. помочь ему отнести похищенное домой, т. е. Б. своими действиями укрыл преступление, совершенное Г.

Материалы дела свидетельствовали, что насилие, примененное Г. к потерпевшим, не являлось средством подавления их сопротивления с целью изъятия имущества. Г. и Б. руководствовались не корыстными убеждениями. Умысел у Г. на завладение имуществом возник после нанесения удара потерпевшему на почве личных взаимоотношений, действовал он без согласия и помощи Б.

Защита была вправе поставить вопрос о переквалификации действий Г. на ст.ст. 112 ч. I, 144 ч. I УК РСФСР и Б. - на ст. 189 ч. II УК РСФСР. Однако этому серьезно мешала позиция, занятая Г. Пытаясь уменьшить свою вину, он на последних допросах на предварительном следствии стал утверждать, что вещи взял Б., хотя это опровергалась всеми материалами дела. Позиция Г. была не только безнравственна, бесперспективна, но она ослабляла защиту и должна была вызвать в суде острую ненужную коллизию.

Адвокат разъяснил Г., что он вправе занимать любую позицию. В то же время подзащитному было показано, что позиция, занятая им в конце предварительного следствия, неубедительна, опровергается как его первоначальными показаниями, так и всей совокупностью доказательств, и может быть не только не разделена судом, но и вызовет со стороны Б. и его защитника острую критику. Окончательное решение вопроса было оставлено за подсудимым, и он, чувствуя доброжелательность критики, в судебном заседании вернулся к первоначальным правдивым показаниям. Тем самым была ликвидирована мнимая коллизия, что способствовало вынесению справедливого, обоснованного и законного приговора.

В групповых процессах, чтобы избежать неоправданной коллизии, адвокатам крайне желательно совместно обсуждать позиции по делу, стараться находить единую защитительную линию.

Б., директор крупного предприятия, и его заместитель Р. были привлечены к уголовной ответственности по ст. 140 ч. III УК РСФСР. Адвокат, защищавший директора, в ходатайстве по окончании предварительного следствия, доказывая виновность своего подзащитного в халатности, утверждал, что в нарушении правил по технике безопасности, повлекшем гибель людей, виноват заместитель директора Р. Следует заметить, что Р. выполнял требования ст. 201 УПК РСФСР без защитника. Позиция защиты Б., избранная адвокатом, была безнравственной и необоснованной. Р. на протяжении всего предварительного следствия утверждал, что он не отвечал за строительство и эксплуатацию цеха, в котором произошел взрыв, повлекший смерть нескольких лиц и причинение другим тяжких телесных повреждений. Показания Р. подтверждались рядом материалов дела. Следовательно, адвокат сознательно создавал острую коллизию, которая не могла способствовать защите Б. и могла привести к осуждению невиновного Р. Другой адвокат, принявший защиту Р. в суде, тщательно изучив материалы дела, убедился в правоте своего подзащитного и пришел к выводу, что расследование проведено крайне поверхностно, односторонне, к ответственности не привлечены действительные виновники нарушения правил по технике безопасности.

После тщательного, делового и товарищеского обсуждения материалов дела и позиций по делу, адвокаты нашли единую линию защиты, предложенную адвокатом, защищавшим Р. Устранение мнимых противоречий дало возможность суду установить истину, способствовало правосудию.

Следует стремиться не обострять имеющиеся противоречия, конечно же, не создавать новые, а пытаться искать и находить обстоятельства, ведущие к сближению интересов и стремлений подсудимых. Нужно помнить, что при всех противоречиях есть и общая линия защиты всех подсудимых, и этой линии должны придерживаться все адвокаты. Обостряя либо создавая противоречия в процессе, часто забывают об этом. В результате тот, кого адвокат изобличает в оговоре, получает наказание значительно тяжелее, но и его подзащитный получает соответственно больше того, что он имел бы, если бы коллизии не было или она была бы не столь острая. Трудно не согласиться с Я. С. Киселевым, который, рассматривая этот вопрос, многозначаще заметил: “...Чем выше точка отсчета, тем наказание и для третьего подсудимого может быть строже” /Я. С. Киселев. Этика адвоката. Издательство Ленинградского университета, 1974, стр. 70/.

Если адвокат, напротив, защищает лицо, изобличающее одного или многих подсудимых, следует помнить, что признание подсудимым своей вины может быть положено в основу обвинения лишь при подтверждении признания совокупностью других доказательств по делу. Поэтому, если показания подзащитного-оговорщика по отдельным эпизодам обвинения ничем не подтверждены, если эти признательные показания являются не только оговором, но и самооговором, то в интересах в первую очередь подопечного, чтобы объем обвинения уменьшился. В связи с этим в интересах правосудия, для пользы подзащитного, а, следовательно, и других, оговариваемых, подсудимых адвокат может и должен оспаривать такие показания подзащитного. Но прежде он обязан разъяснить подсудимому безнравственность его линии защиты, ее практическую несостоятельность, порекомендовать ему отказаться от самооговора, а тем самым и от оговора. Проводя тезис о чистосердечности раскаяния подзащитного, не следует доводить этот тезис до абсурда, до того, что каждое его слово - истина в последней инстанции.

В то же время в некоторых процессах коллизии избежать не удается, она неизбежна.

Каковы же условия (основания) и пределы такого способа защиты?

Адвокат В. Д. Гольдинер в своей книге “Защитительная речь” так сформулировал эти принципы: “Только при наличии коренных, непримиримых противоречий, органически вытекающих из взаимоотношений подсудимых, и в пределах действительной необходимости обороняться от обвинения” /В. Д. Гольдинер. Защитительная речь, Юриздат, М., 1970, стр. 106. (Курсив наш – Б. А.)/.

В работе «Этика адвоката» Я. С. Киселев убедительно излагает свое суждение по данному вопросу адвокатской этики. Он пишет: “Но если даже и возникли коллизии между подсудимыми, это далеко не всегда может послужить нравственным основанием для отягощения адвокатом положения другого подсудимого, для принятия им на себя обвинительных функций. Отягощать положение другого подсудимого адвокат может только тогда, когда это является неизбежным, совершенно необходимым и притом незаменимым способом защиты подсудимого от неправильно возведенного на него или необоснованно отягощенного обвинения. Если отягощение положения подсудимого даже при наличии коллизий не является единственным способом нравственно оправданной и законной защиты, то прибегать к нему - значит нарушать этические основы деятельности адвоката” /Я. С. Киселев. Этика адвоката. Издательство Ленинградского университета, 1974, стр. 70. Однако следует отметить, что в другой коллективной работе этот же автор высказал, уже никак не аргументируя, прямо противоположную категоричную точку зрения: «Если интересы подсудимых противоречивы и успешная защита одного подсудимого в той или иной мере может отягчить положение другого, адвокат должен сделать все, что возможно, в интересах своего подзащитного, но он не вправе занять позицию обвинителя в отношении другого подсудимого». (Проблемы судебной этики. Издательство «Наука», 1974, стр. 262)/.

Всякие действия защитника против других подсудимых оправданы лишь тогда, когда без этого не может быть осуществлена в полном объеме защита подсудимого, доверившего адвокату свою судьбу. Отягощая в этих случаях положение других подсудимых, адвокат выполняет свой долг перед подзащитным.

Тогда же, когда противоречия не вытекают органически из процессуальной позиции подсудимых и могут быть полностью устранены или хотя бы смягчены, поддержание их защитниками совершенно недопустимо, безнравственно. Это относится и к противоречиям по основному вопросу о доказанности или недоказанности обвинения, и к противоречиям по вопросу о степени вины каждого из подсудимых, и к противоречиям по вопросу о правовой квалификации деяния.

    3. РЕАЛЬНАЯ КОЛЛИЗИЯ

В судебной практике возможны случаи, когда защитник, во имя оправдания или облегчения участи своего подзащитного, невольно отягощает положение других подсудимых или изобличает непривлеченных к ответственности лиц.

Ухудшать положение других подсудимых защитник может только в том случае, если это необходимо, чтобы защитить единственно возможным способом подсудимого от необоснованно инкриминируемого ему обвинения.

Профессор Л. Е. Владимиров указывал, что в групповом процессе защитник “обязан защищать только своего подзащитного всеми законными способами. Если из дела или из других данных он усматривает, что его подзащитный невиновен или не так виновен, как его изобличают в обвинительном акте, или что он просто сделался жертвою интриг своего соподсудимого, вовлекшего его в преступление, запутавшего его в деле, то его обязанность - раскрыть всю эту сторону преступления, чтобы добиться справедливого приговора, ограждающего интересы подзащитного” /Л. Е. Владимиров. “Advokatus miles”. Пособие для уголовной защиты. СПБ, 1911, стр. 11/.

Такая позиция защиты возможна, как указывал В. Д. Гольдинер, “только при наличии коренных, непримиримых противоречий, органически вытекающих из взаимоотношений подсудимых, и в пределах действительной необходимости обороняться от обвинения” /В. Д. Гольдинер. Указанное сочинение, стр. 106/. Конечно же, в этом случае правомерно и нравственно оправданно выяснять доказанность и степень виновности других подсудимых, поддерживать версию подзащитного о совершении преступления другим подсудимым или о главенствующей роли последнего в содеянном. Адвокат не имеет права уклониться от участия в такой реально существующей коллизии. Выяснение соответствующих доказательств в таких случаях составляет прямую обязанность защитника.

При ознакомлении с материалами дела адвокат пришел к выводу, что следственными органами искажена перспектива дела: подлинные инициаторы и организаторы преступления в силу ряда причин не привлечены к уголовной ответственности либо отодвинуты на задний план, изображаются как второстепенные фигуры, а подзащитному, вовлеченному в преступление, отведена роль организатора. Ходатайство адвоката об определении действительного места и значения каждого из участников преступления, если оно будет заявлено, может ухудшить положение других обвиняемых, или повлечет за собой расширение круга обвиняемых.

Бесспорно, что требование защиты о соответствии выводов следствия действительности находится в полном согласии с нормами морали и права.

Необходимо решить вопрос, кто виноват из двух подсудимых. Уйти от решения этого вопроса адвокат не имеет права.

Один из подсудимых пытается приписать второму то преступление, которое он сам, оговорщик, и совершил. Адвокат жертвы оговорщика обязан защищать подзащитного от клеветника, от ложно возводимого обвинения. В этом случае, если для выполнения задач защиты недостаточно установить противоречия в показаниях оговорщика, недостаточно доводов, что преступление не совершено подзащитным, то защита вправе прибегнуть к единственно возможному и необходимому - доказыванию причины оговора, а отсюда, невольно, и доказыванию вины оговорщика.

Примером, когда защита подсудимого от ложно возводимого на него обвинения была невозможна без выяснения причины оговора, а следовательно, без изобличения действительно виновных, может служить речь адвоката М. П. Городисского по делу о причинении тяжких телесных повреждений ребенку роженицы Малиновой, врача терапевтического отделения института клинической медицины. Врачу этого же отделения было предъявлено обвинение в том, что на почве зависти к положению Малиновой, из мести за пренебрежительное к ней отношение семьи последней, воспользовавшись отсутствием в палате дежурного персонала, она облила ребенка едкой жидкостью. Ребенок пострадал либо в результате преступной небрежности младшего медицинского персонала, тщательно скрываемой из опасения уголовной ответственности, либо вследствие умышленного обезображивания ребенка врачом Новинской из низменных побуждений.

Материалы дела свидетельствовали о наличии острой, неустранимой коллизии. Адвокат Городисский М. П. не исполнил бы свой долг, если бы, рассмотрев и опровергнув косвенные доказательства виновности своей подзащитной, не мобилизовал бы всех средств для оспаривания наиболее внешне веского доказательства виновности подсудимой - показаний няни Березовой, а тем самым для обоснования тезиса, что подлинные виновники трагедии в силу необъективности и односторонности предварительного следствия не привлечены к уголовной ответственности.

Березова утверждала, что при ее возвращении в детскую палату, оставленную медсестрой Лавриненко без присмотра, она встретила выходившую оттуда врача Новинскую, а вслед за этим услышала плач ребенка и обнаружила следы ожога на его лице. По ее категорическому утверждению, она, ничего не предпринимая, тут же вызвала Лавриненко и врачей, находившихся на собрании в ординаторской комнате, расположенной рядом с детской палатой.

Давая оценку показаниям свидетеля-оговорщика, М. П. Городисский сказал:

    “Показания Березовой хотя и не изобличают прямо Новинскую в инкриминированном ей деянии, однако представляли бы собой значительно более серьезное доказательство, чем уже рассмотренные улики, при непременном условии достоверности этих показаний.
    Но в том то и дело, что эти показания недостоверны и в самой существенной их части прямо опровергаются другими доказательствами по делу... Целевая направленность этих показаний Березовой слишком очевидна - ей во что бы то ни стало надо вас убедить в том, что несчастье с ребенком произошло в ее отсутствие, что она не может нести за него ответственность.
    Но из объективного сопоставления показаний всех остальных свидетелей с непреложностью вытекает, что роковое событие произошло именно тогда, когда в детской палате находилась одна Березова. Иначе невозможно объяснить то решающее обстоятельство, что о происшедшем несчастье Березова сообщила не ранее, чем через 15 минут после ухода из детской Новинской.
    Если бы ребенок был обожжен до возвращения Березовой в палату, она, немедленно обнаружив это, успела бы догнать Новинскую в коридоре. В этом случае не осталось бы времени ни для 5-минутного разговора Новинской с Бондарь у дверей ординаторской, ни для последующего ее пребывания на протяжении 10 - 15 минут на собрании. Березова, которая, по ее словам, бегом направилась в ординаторскую, неминуемо опередила бы спокойно шедшую туда Новинскую. Следовательно, версия Березовой безусловно опровергается...
    Я исчерпал свои доводы в защиту Новинской, но я не выполнил бы до конца своей защиты, если бы не попытался ответить на волнующий всех вопрос: кто же виноват в ожоге ребенка Малиновой?
    Что же произошло в действительности в детской палате в те роковые минуты, когда там находилась одна Березова?
    Конечно, нет оснований подозревать Березову в умышленном причинении ожогов ребенку. Вероятнее всего, эти ожоги произошли вследствие ошибки Березовой, тщательно ею скрываемой.
    Мы установили на суде, что муж медсестры Лавриненко, ведавшей в этой смене детской палатой, - шофер, а шоферам для зарядки аккумуляторов часто требуется кислота. Не взяла ли Лавриненко для этой цели, пользуясь приятельскими отношениями, соляной кислоты в аптеке института? Не оставила ли она флакон с этой кислотой на том шкафчике, где обычно стояла бутылка с раствором борной кислоты для промывания детям глаз?..
    Быть может, взяв ребенка Малиновой, чтобы отнести его матери для кормления, Березова обнаружила, что глаза у ребенка плохо промыты. Ведь Малинова - не рядовая роженица, она врач этого же института! Не захотела ли Березова проявить особое внимание и промыть глаза ребенку? Не ошиблась ли она, приняв флакон с кислотой за борный раствор?
    Вспомним находящийся в деле фотоснимок лица ребенка после ожога. На нем ясно видно, что центр ожога находится над переносицей, откуда едкая жидкость растеклась по глазам, закрыв навсегда один из них и оставив рубец на веке второго. Вспомним показания профессора Пхакадзе... Он утверждает, что по характеру ожога можно сделать вывод, что он произошел не от того, что плеснули в лицо кислоту, а от вытирания ватой, намоченной в кислоте.
    Опытный врач Годунова, работающая десятилетия в акушерских отделениях, показала, что няни обычно промывают глаза новорожденным не так, как положено - от периферии к переносице, а выжимают ватку над переносицей и затем проводят ее по глазам ребенка от центра к периферии.
    Не произошло ли это и в данном случае? Ведь тех 15 минут, о которых я говорил, было более чем достаточно для того, чтобы скрыть следы допущенной ошибки и уничтожить и ватку и флакон!
    Не более ли вероятен и правдоподобен такой ход событий, чем обвинительная версия о чудовищном злодеянии Новинской?
    Конечно, это только предположение, недостаточное для выводов о том, что Березова и Лавриненко допустили преступную небрежность, но предположение значительно более обоснованное, чем то, на котором зиждется обвинение Новинской.
    К несчастью, предварительное следствие по этому делу страдает невосполнимыми уже пробелами... Упущено все, что могло пролить свет на действительные обстоятельства этого печального дела... В результате таких существеннейших пробелов следствия и забвения следователем элементарнейших обязанностей при расследовании преступления действительные виновники происшедшего несчастья не изобличены.
    Новинская невиновна в предъявленном ей обвинении, и я прошу вынести ей оправдательный приговор” /«Защитительные речи советских адвокатов», Президиум Московской городской коллегии адвокатов, 1956, стр. 51 - 57. (Приговором суда Новинская была признана виновной в предъявленном обвинении. По жалобе адвоката кассационная инстанция приговор отменила и направила дело на новое рассмотрение со стадии предварительного следствия, указав на необходимость направить расследование по пути проверки действий персонала, обслуживающего детскую палату. При доследовании дело в отношении Новинской было прекращено за недостаточностью собранных доказательств)/.
В деле по обвинению Геркина в хищении социалистического имущества в особо крупных размерах было достаточно доказательств того, что преступление совершено не им, и адвокат Я. С. Киселев ярко и убедительно изложил их суду. Одним из серьезных доказательств виновности Геркина были показания подсудимой Рычковой, которая многократно меняла их, но в последнюю минуту судебного следствия подтвердила виновность Геркина. Защита глубоко проанализировала эти показания и опровергла их материалами дела. Обоснованно считая, что этого достаточно для защиты Геркина, адвокат не стал отягощать положение Рычковой, доказывая ее вину. Я. С. Киселев нашел единственно нужные слова в защиту и Геркина и, как это не парадоксально, в защиту Рычковой: “Кто решится сейчас поставить в вину Рычковой противоречия в ее показаниях? Товарищ прокурор потребовал для нее самого сурового из всех возможных наказаний. Будем верить, что это требование не будет удовлетворено. Будем верить, что Рычкова не услышит самого страшного, что может услышать живой человек. Но, как бы ни было, эта женщина, у которой есть маленький ребенок, знает, что ей в лучшем случае грозят долгие годы лишения свободы, а иногда, пусть ненадолго, но все же ее охватывает страшная, просто невыносимая мысль: “А вдруг требование прокурора будет удовлетворено?” Вот эта женщина и мечется в мучительном страхе, в тяжком отчаянии. По-человечески это так понятно! Но если Рычкова временами, стремясь смягчить свою участь, упрашивает поверить, что не она, нет, не она инициатор, что ее другие толкнули на преступление, если Рычкова в судорожных поисках спасения прячется за спину то одного, то другого, - разве можно говорить об этом с яростью? Кто решится швырнуть в нее камень упрека во лжи? Но кто решится сказать и другое: ей можно безоговорочно верить...” /“Судебные речи советских адвокатов”, Госюриздат, 1960, стр. 169 – 170/.

Блестящая речь Я. С. Киселева в защиту Геркина может служить примером, как могут и должны разрешаться, казалось бы, неустранимые противоречия между подсудимыми, чтобы адвокат не превращался без нужды в обвинителя другого подсудимого.

Но возможна и такая ситуация, когда защитник располагает лишь объяснениями своего подзащитного, не подтвержденными объективно бесспорными фактами и другими доказательствами. Например, взяткодатель утверждает, что размер взятки был определен посредником. Последний же показывает, что взяткодатель по собственной инициативе предложил сумму взятки. Так как вопрос об обстоятельствах, при которых была дана взятка, и ее сумма имеет большое значение для определения наказания, встает вопрос: вправе ли адвокат поддерживать версию подзащитного, реальная ли это коллизия?

Если адвокат не поддержит версию своего подзащитного, он оставит его без защиты. Поэтому полагаем, что прав В. Д. Гольдинер, который считал, что в данном случае “адвокат не лишен права, в зависимости от обстоятельств дела, поддерживать версию своего подзащитного. Он не может, конечно, излагать эту версию как нечто доказанное или хотя бы подкрепленное объективными данными, он может лишь, исходя из тех или иных особенностей дела и личности подсудимого, указать на правдоподобность этой версии” /В. Д. Гольдинер. Защитительная речь. Юриздат, 1970, стр. 111/. При этом адвокат должен: постараться изыскать доводы, которые колеблют обвинение против подзащитного; подвергнуть тщательной и критической проверке показания соподсудимого; исследовать вопрос, насколько обоснованно выдвинуты обстоятельства, обусловившие, по версии оговорщика, инициативу определения размеров взятки со стороны подзащитного.

    4. МНИМАЯ КОЛЛИЗИЯ

Одной из самых трудных, сложных задач, стоящих перед адвокатом в групповом процессе, является установление характера коллизии: подлинная, реальная она или мнимая. Нередко возникающие в суде коллизии с участием в них адвокатов являются мнимыми, легко устранимыми при правильном отношении к ним. Одним из оснований для принятия мнимой коллизии за реальную служит следующее: наличие противоположных утверждений подсудимых воспринимается как свидетельство противоположных интересов.

Например, один подсудимый признает событие преступления, а другой - его отрицает. Вправе ли адвокат, защищающий того, кто признает событие преступления, доказывать, что преступление совершено, и тем самым исключить возможность оправдания подсудимого, чью защиту он на себя принял? При этом защитнику придется еще и опровергать подсудимого, который утверждает, что события преступления не было.

Думается, что в ходе судебного следствия отнюдь не обязательно опровергать утверждения того, кто отрицает вину, и тем самым исключить возможность оправдания обоих подсудимых. Напротив, всеми законными средствами и приемами следует изыскивать доказательства того, что события преступления не было, т. е. фактически опровергать подзащитного. Исчерпав же эти возможности, можно и нужно, оценивая всесторонне доказательства, указать на вероятность версии подзащитного. Такая позиция скрытой альтернативы не исключает допустимость оправдания обоих подсудимых и в то же время дает право адвокату поставить перед судом вопрос о признании за подзащитным чистосердечного раскаяния в случае вынесения обвинительного приговора.

Возьмем типичную ситуацию. Два лица преданы суду: один - по обвинению в получении взятки, другой - в даче взятки. Взяткополучатель отрицает событие преступления. Взяткодатель подтверждает факт дачи взятки и подробно рассказывает об обстоятельствах, при которых было совершено преступление. Это признание в соответствии с законом может быть признано обстоятельством, смягчающим вину.

Сложная задача стоит перед защитником взяткодателя, особенно при отсутствии оснований считать, что подзащитный возводит ложное обвинение. Такую коллизию, как правило, принимают за реальную. В. Д. Гольдинер считал, что нет иного пути защиты интересов оговорщика, как обоснование всеми имеющимися в деле доказательствами тезиса о его правдивости и чистосердечном раскаянии. При этом В. Д. Гольдинер понимал, что данный способ защиты в то же время представляет собой опровержение позиции второго подсудимого, отрицающего получение взятки, т. е. прямое обвинение взяткополучателя /См. В. Д. Гольдинер. Защитительная речь, Юриздат, М., 1970, стр. 107 – 108/.

Думаем, что данная рекомендация неверная. Адвокат взяткодателя не должен, при отрицании вины взяткополучателем, опровергать показания последнего, тем самым как бы говорить: “Я приложу все свои силы к тому, чтобы не был оправдан тот, кого я защищаю, чтобы исчезли последние сомнения в невиновности не только другого подсудимого - взяткополучателя, но и взяткодателя - человека, которого я обязался защищать”. Нельзя не согласиться с Я. С. Киселевым, что “если защитник оговорщика примет на себя доказывание вины подсудимого, которому вменяется получение взятки, это будет равносильно доказыванию виновности и его подзащитного, что несовместимо с функцией защиты даже тогда, когда это делается для установления чистоты морального облика подзащитного, его правдивости и глубины его раскаяния” /Я. С. Киселев. Этика адвоката. Издательство Ленинградского университета, 1974, стр. 72/.

Да, признание, чистосердечное раскаяние, активное способствование раскрытию преступления в силу п. 9 ст. 38 УК РСФСР – обстоятельство, смягчающее ответственность. Да, в соответствии со ст. 51 УПК РСФСР адвокат обязан выяснить обстоятельства, смягчающие ответственность подсудимого. Но согласно этого же закона защитник обязан выяснить обстоятельства, оправдывающие подзащитного.

А если суд поверит подсудимому и его адвокату, отрицающим получение взятки, и вынесет оправдательный приговор и оговариваемому и оговорщику? Не обвинительный ли это “приговор” защитнику оговорщика?

Для правосудия важнее воспрепятствовать осуждению без достаточных доказательств, чем осудить виновного. По одному из эпизодов дела о взяточничестве, рассматривавшемся Московским городским судом, подсудимый Г., доказывая искренность своего раскаяния, оговаривал другого подсудимого. Адвокат оговорщика считал своей обязанностью обосновывать правдивость объяснений подзащитного. Суд, обоснованно считая, что признание подсудимым своей вины не является бесспорным доказательством его виновности, исключил из обвинения Г., а соответственно и оговариваемого, данный эпизод, указав, что “одних признательных показаний Г. недостаточно для того, чтобы это событие считать установленным”.

По другому делу Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда СССР приняла решение:
“Обвинение в получении взятки не может быть признано доказанным, если оно основано только на противоречивых показаниях лица, признавшего факт дачи взятки” /Сборник “Вопросы уголовного права и процесса в практике Верховных Судов СССР и РСФСР (1938 - 1969 гг.)”, Юриздат, М., 1971, стр. 295, п. 440/.

При противоречивых показаниях подсудимых адвокат оговорщика в определенных разумных пределах может поддерживать позицию своего подзащитного, так как суд, установив факт глубокого раскаяния, назначает и наказание мягче. А это не безразлично подзащитному. Однако, защищая оговорщика, адвокат обязан соблюдать ряд условий:

    изыскивать доказательства, которые колеблют, оспаривают обвинение против подзащитного, то есть ослабляют его версию;
    не препятствовать во время судебного следствия установлению обстоятельств, благоприятных для других подсудимых.

Признание подсудимого не исключает необходимости исследования и тщательной проверки всех возможных версий преступления. Например, насколько обосновано утверждение взяткодателя об обстоятельствах, обусловивших дачу взятки; не находятся ли взяткодатель и взяткополучатель в неприязненных отношениях; не вызваны ли признательные, обвинительные показания местью за отказ выполнения каких-либо противоправных действий и пр.

“Убеждение судьи основывается во многих случаях на гипотезе, сила которой тем больше возрастает, чем больше исключено других мыслимых гипотез. Вот эти мыслимые гипотезы и должна представлять защита и тем помогать судье в образовании убеждения. Весьма часто судебные ошибки получались оттого, что судьям не приходило в голову, что помимо предположения, их загипнотизировавшего, можно еще сделать много других предположений, не менее основательных. Защитник имеет право - даже обязан - строить всякие гипотезы на основании собранных на суде материалов. Чем разнообразнее эти предположения, тем более изображают они разные возможности совершения преступления. Чем более защитник помогает суду остановиться на одной гипотезе, исключив все остальные, тем более он помогает судье образовать правильное убеждение в деле, ибо образование такого убеждения совершается путем исключения всех гипотез, кроме одной, ничем не опровергнутой” /Л. Е. Владимиров. “Advokatus miles”. Пособие для уголовной защиты" СПБ, 1911, стр. 23 – 24/.

Если обязательна для суда тщательная, критическая проверка и оценка показаний подсудимого, изобличающее другое лицо, то она тем более необходима для адвоката оговорщика. Адвокату следует подвергнуть анализу обвинительные доказательства, свидетельствующие об обоснованности утверждений подзащитного, что преступление совершил другой подсудимый.

Выполнив эти предварительные условия, защитник вправе в речи сослаться на допустимость версии подзащитного.

Другой пример мнимой коллизии. Должен ли адвокат оговорщика опровергать версию оговариваемого, показания которого никак не влияют на судьбу подзащитного?

Оговорщик утверждает, что фиктивный больничный листок, соответствующим образом оформленный, который он представил на работу и по нему незаконно получил деньги, ему дал такой-то подсудимый. Другой подсудимый отрицает оговор. Он показывает, что у него дома находились два незаполненных больничных листка. Оговорщик, часто бывая у него дома, взял втайне от него один из больничных листков. Имеет ли право адвокат оговорщика доказывать в данном случае правдивость подзащитного, вправе ли он ухудшать положение второго подсудимого и во имя чего это должно быть сделано? Ответ на этот риторический вопрос может быть только один - нет!

Один подсудимый признает, а другой - отрицает квалифицирующий признак. Скажем, один утверждает, что намеревались совершить хищение в значительном размере, а другой - мелкое хищение государственного имущества. Один говорит: “Нас было двое”. Другой подсудимый - “Нет, меня там не было” (кража, совершенная по предварительному сговору группой лиц; изнасилование, совершенное группой лиц). Должен ли защитник первого подсудимого видеть свою задачу в том, чтобы доказать наличие соучастия, наличие квалифицирующего признака, наличие более тяжкого преступления?

Двое подсудимых обвиняются в совершении разбоя. Каждый доказывает, что инициатором был другой. Но одному из них вменяется еще и совершение особо злостного хулиганства, предшествовавшего разбою. Подсудимый отрицает это обвинение. Адвокат, защищающий того, кому вменяется только участие в разбое, посчитал возможным доказывать вину второго участника разбоя и в совершении хулиганства. Свою “защитительную” деятельность адвокат обосновал тем, что доказанность обвинения в хулиганстве предопределит убеждение суда в том, что инициатива разбоя принадлежала более опытному преступнику. Такая, с позволения сказать, “позиция” защиты не только безнравственна, но и логически несостоятельна, так как совершение хулиганства даже с применением ножа одним лицом отнюдь не исключает того, что мысль о нападении с целью завладения личным имуществом могла возникнуть у другого подсудимого.

Бесспорно, в интересах защиты, особенно по делам несовершеннолетних, где участвовали и взрослые, адвокат не должен игнорировать такое серьезно влияющее на исход дела обстоятельство, как инициативу в совершении преступления. Но, доказывая второстепенную роль подзащитного, доказывая, что инициатива принадлежала другому подсудимому, адвокат должен пользоваться нравственно оправданными методами. Вынужденно приводимые защитником доводы против другого подсудимого не должны становиться похожими на обвинительную речь прокурора.

Исследуя причины принятия мнимой коллизии за подлинную, автор вынужден затронуть и такой щекотливый вопрос. В групповом процессе коллизии нет, интересы подсудимых солидарны, но в силу неправильного истолкования закона либо материалов дела не подсудимым, а адвокатом избирается неправильная правовая позиция. Такая линия защиты неминуемо приводит к ненужной, зачастую острой мнимой коллизии.

Выбор правильной юридической, обоснованной позиции, нередко гарантия исключения коллизии по делу, так как это дает возможность определить действительную значимость противоположных утверждений подсудимых, наличие противоречивых интересов. Нельзя не согласиться с известным русским судебным деятелем П. С. Пороховщиковым, книга которого “Искусство речи на суде” была своеобразным пособием каждого судебного оратора:

“Первая, главная аксиома уголовного оратора: в основании обвинения и защиты лежит юридическая оценка события. Кто не сумел доказать факта или убедить судей, тот может быть достоин жалости, но не заслужил осуждения; тот, кто не сумел найти нужный закон, тот не исполнил долга, тот виновен. Незнание закона - преступление” /П. Сергеич. Искусство речи на суде. Госюриздат, М., 1960, стр. 140/. Нам представляется, что неправильное понимание закона адвокатом, влекущее за собой ложную коллизию в групповом процессе, также является, пусть менее тяжким, но “преступлением”.

Приведем два примера, показывающих, к чему может привести ошибочная интерпретация закона, а также неверная оценка материалов дела.

Несколько лиц обвинялись по ст. 190-3 УК РСФСР. Суть обвинения заключалась в том, что они способствовали своему товарищу в побеге из психиатрической больницы. Юридическая оценка этих действий была явно неправильной, так как состава преступления они не содержали.

Один из защитников предложил коллегам согласовать позиции защиты. Он обратился к товарищам по защите с предложением войти с ходатайством о прекращении дела за отсутствием состава преступления в распорядительное заседание суда. Не встретив понимания со стороны других адвокатов, ему пришлось действовать самостоятельно. Ходатайство судом было оставлено без рассмотрения.

В судебном заседании этот адвокат доказывал отсутствие состава преступления в действиях подзащитного, а следовательно, и других подсудимых, и обоснованно в речи ставил вопрос об оправдании. Другие защитники занимались “перекладыванием” вины с одного подсудимого на другого, не оспаривали квалификацию и просили учесть личность и характеристики подзащитных. А личности подсудимых были крайне отрицательные: неоднократно судимы, не занимаются общественно-полезным трудом, т. е. говорить в этом плане, значит ничего не говорить в защиту подсудимого. Один из адвокатов даже был согласен с мерой наказания в виде нескольких лет лишения свободы, предложенной обвинителем, и просил только о другом режиме колонии.

Суд переквалифицировал действия подсудимых на ст. 193 УК РСФСР и освободил их из-под стражи в зале суда за отбытием назначенного им срока наказания.

Последовал протест прокуратуры на неправильную переквалификацию и меру наказания осужденных. Два адвоката подали кассационные жалобы. Оба были последовательны. Один просил об отмене приговора и прекращении дела, другой доказывал, что переквалификация не верна.

В судебном заседании кассационной инстанции член Верховного Суда заявил адвокату, просившему отменить приговор: “Товарищ адвокат, а вот ваш коллега согласен с позицией прокуратуры”. Можно ли услышать более тяжкое обвинение в адрес адвоката, адвокатуры? Определением Верховного Суда приговор был отменен, а дело производством прекращено за отсутствием состава преступления. Были защитники у подсудимых? Кто виновен? Если согласиться с П. С. Пороховщиковым - адвокаты!

Я. С. Киселев в докладе “О коллизиях в советской уголовной защите” приводит другой пример, когда адвокаты, неверно оценив действительную значимость противоречивых показаний подсудимых, избирают неправильную позицию по делу.

“Прибыла большая партия яблок. Оказалось, что они сгнили на огромную сумму в 0,5 млн. рублей. Были привлечены к ответственности заведующий перевалочной базы и фруктовой базы, где яблоки в разное время хранились. Заведующий перевалочной базы утверждает, что яблоки сгнили у директора фруктовой базы, а тот - что сгнили на перевалочной базе. Оба адвоката были ретивые и рьяные... Они ожесточенно спорили и каждый умело доказывал, что были на базе у другого ужасные условия хранения. И вот что произошло. В конце судебного следствия суд по собственной инициативе, заметьте по собственной инициативе, спросил у эксперта: “Не может ли он определить, каков процент брака был за время доставки яблок по железной дороге до перевалочной базы?”. А ведь время пути - две недели. Эксперт ответил, какой был брак. И представьте себе положение адвокатов - брак был такой, что выяснилось: яблоки сгнили в пути” /Архив Московской городской коллегии адвокатов. Стенограмма заседания Криминалистической секции от 28.1.1964, стр. 22/.

Еще раз зададим вопрос: были защитники у подсудимых, кто виновен?

В качестве образца правильной позиции защиты, давшей положительные результаты, можно привести одно из дел о групповом изнасиловании. Шесть лиц, четверо из которых были несовершеннолетними, обвинялись в изнасиловании старшеклассницы, положительно характеризуемой по месту учебы и жительства. Защитники не занимались “перекладыванием” вины, они избрали солидарную защиту. Они добились проведения комплексной судебной психиатрической и психологической экспертизы потерпевшей и несовершеннолетних подсудимых. С помощью экспертизы было установлено, что у потерпевшей чрезвычайно низкий морально-этический уровень развития; что для нее не было необычным вступить в половую связь с шестью малознакомыми молодыми людьми; что она склонна к оправданию своих поступков и обвинению вовне; что она склонна ко лжи. В то же время экспертиза указала, что подсудимые в силу уровня и степени своего развития могли воспринять поведение потерпевшей как согласие на интимную близость. Правильно найденная идея защиты исключила возможность острейшей коллизии, которая не способствовал бы установлению истины, интересам правосудия.

А как часто адвокат не задумывается над тем, что в результате его действий, направленных на создание благоприятного для подзащитного “фона” путем очернения других подсудимых, он достигает того, что может быть повышена мера наказания не только другим подсудимым, но и подзащитному. Ведь чем выше точка отсчета, тем наказание и для подзащитного строже.

Противоречий между интересами двух подсудимых нет. Неоднократно привлекавшийся к уголовной ответственности за карманные кражи подсудимый совершил грабеж. Как установлено материалами дела, второй подсудимый по собственной инициативе принял участие в ограблении. С целью оттенить разницу между подзащитным и соучастником защитник ходатайствует об оглашении приговоров, вынесенных в отношении первого подсудимого. Действия адвоката понятны. Он создает “фон”. “Идея” защиты - наказание должно быть индивидуализировано - матерый преступник и случайно оступившийся человек. По мнению адвоката, у суда нет оснований строго наказывать его подзащитного, суд должен определить ему наказание меньше, чем первому подсудимому. И действительно, суд дает меньше. Но несравненно больше, чем если бы адвокат не поднимал эти приговоры. Нельзя не признать правоту Я. С. Киселева, что “такой метод защиты не отвечает нравственным требованиям, предъявляемым к адвокату. Отягощать положение подсудимого, не находящегося в коллизии с тем, кого защищает адвокат, отягощать положение в целях создания благоприятного “фона” для своего подзащитного, - значит причинять страдания людям без морального на то оправдания” /Я. С. Киселев. Этика адвоката. Издательство Ленинградского университета, 1974, стр. 70/.

И что печально - этих адвокатов ничто не мучает, ничто не тревожит, так как они не осознают всю безнравственность такой линии защиты.

    5. СРЕДСТВА И СПОСОБЫ КОЛЛИЗИОННОЙ ЗАЩИТЫ

В творческой профессии адвоката непременным условием надлежащего выполнения им своих обязанностей служит его совесть, сознание своего долга и ответственности. И если это положение верно для адвоката, защищающего подсудимого, который один предан суду, то оно тем более обязательно для защитников в групповом процессе с противоречивыми интересами подсудимых. Каковы же законные и нравственные правила поведения адвоката при реальной коллизии, когда коллизия не мнимая, не выдуманная, когда она существует в действительности и требует настоящей, умелой борьбы? Конечно, невозможно предложить рецепты на все случаи жизни. Адвокат должен учитывать все особенности каждого конкретного случая и находить правильное решение в законе и в своем нравственном сознании. При всех условиях, не допуская ничего, что может ухудшить положение подсудимого, адвокат должен безоговорочно исключить для себя какую бы то ни было возможность недобросовестных приемов исследования материалов дела.

При защите, в особенности коллизионной, адвокат в своей деятельности должен пользоваться только нравственными средствами, применять только те приемы защиты, которые отвечают требованиям норм права и морали. Одновременно он должен решительно и настойчиво бороться против любых нарушений не только закона, но и нравственности в процессе судебного разбирательства, если это вредит тому, кого он защищает, чьи интересы ему вверены.

Законные средства и способы защиты - это те, которые применяются в соответствии с законом в целях выяснения всего, что свидетельствует в пользу подзащитного, что опровергает его обвинение и оправдывает подсудимого, что смягчает его ответственность /См. Проблемы судебной этики. Издательство “Наука”, 1974, стр. 238 – 239/. Полагаем, что это полностью относится к случаям реальной коллизии. При таких условиях средства и методы коллизионной защиты содействуют правосудию, укреплению законности и в то же время находятся в полной гармонии с нормами нравственности.

Поведение адвоката при коллизионной защите дает основание судить не только об уровне его профессиональной подготовки, но и о том, в какой мере он осознал свое значение как общественного деятеля, каков уровень тех этических норм, которые адвокат считает для себя обязательными.

На обвинителе и защитнике лежит одинаковая обязанность - ничего не делать для поддержания лжи. Не вызывает никаких сомнений, что любая уловка, обман, извращение фактов следователем или прокурором, чем бы они не мотивировали это, недопустимы. Почему же должно быть сделано исключение для адвоката? И для него любая попытка применить аморальные действия независимо от цели, которая при этом преследуется, недопустима. Правильное понимание законных средств коллизионной защиты исключает для адвоката “право на ложь”. “У защиты не только нет права на ложь, но нет права и на такие действия, которые могли бы вызвать даже малейшее сомнение в добропорядочности и моральной правоте действий защитника” /Проблемы судебной этики. Издательство “Наука”, 1974, стр. 240. Ср. “Образ действий адвоката при ведении дел должен носить характер безусловной честности и законности, обман, извращение фактов, всякие уловки и подвохи должны быть чужды адвокату”. (Е. В. Васьковский. Основные вопросы адвокатской этики. СПБ, 1895, стр. 30)/.

Правдивость перед судом - важнейшее требование, которое должно быть предъявлено к защитнику. Под правдивостью, обязательной для защитника, следует понимать не полную и абсолютную объективность, не всестороннее изложение фактов с позиции беспристрастного докладчика. Такая объективность находилась бы в противоречии с односторонностью защитника, естественно вытекающей из требований закона (ст. 51 УПК РСФСР). Правдивость адвоката – это добросовестное изложение собранных по делу фактов, безупречная точность ссылок на материалы дела. “Адвокат должен быть нотариусом фактов дела... Всякое уклонение от этой правдивости, раз оно умышленное, есть уже серьезное нарушение обязанностей защиты” /Л. Е. Владимиров “Advokatus miles”. Пособие для уголовной защиты. СПБ, 1911, стр. 22 – 23/.

Требование правдивости исключает для защитника умышленное извращение показаний соподсудимого, подавление при допросе его правдивых показаний, изобличение незащищаемого подсудимого или непривлеченных к суду лиц с помощью доказательств, недостоверность или лживость которых ему заведомо известны (ложные показания в пользу подзащитного, опровергающие оговорщика; поддельные документы; разные вымышленные, искусственные, надуманные, фальсифицированные доказательства). Но как быть, если подзащитный, обороняясь от обвинения, использует заведомо для адвоката недостоверные, ложные доказательства? Есть точка зрения, предлагающая защитнику обойти этот вопрос молчанием, не проявляя излишней откровенности, но и не говоря суду заведомой неправды. Но противная сторона и суд знают о порочности этих доказательств. Они ждут от адвоката, что он скажет об этих доказательствах. Если адвокат промолчит, то вполне возможно недоверие к другим, но доброкачественным доказательствам защиты. Такая линия защиты может вызвать сомнение в добропорядочности и моральной правоте действий защитника. Это может подорвать веру в правильность версии подсудимого и позиции его адвоката. Если лживость доказательств несомненна, то следует не умалчивать или замалчивать (дело не в словах), а попытаться, не вдаваясь в их глубокий анализ, найти идею, объясняющую факт появления таких доказательств и сами доказательства.

“Адвокат не может прибегнуть к недобросовестному приему, к обману и в том случае, если он считает, что ложь - единственный способ изобличить оговорщика” /Проблемы судебной этики. Издательство “Наука”, 1974, стр. 240/.

К уголовной ответственности за разбой были привлечены два лица. Потерпевший, добросовестно заблуждаясь, опознал в обвиняемых лиц, совершивших на него разбойное нападение. Это ошибочное утверждение могло повлечь судебную ошибку. При беседе с адвокатом перед слушанием дела подсудимый, не видя другого способа избавиться от ложного обвинения, предлагал своему защитнику создать искусственное алиби и изыскивал различные уловки, которые могли бы убедить потерпевшего и суд в том, что нападение совершил другой подсудимый и неустановленное следствием лицо. Согласие адвоката воспользоваться предложенными “средствами” и “способами” защиты привело бы к грубейшему нарушению профессионального и общественного долга. Такая незаконная, безнравственная защита не может быть оправдываема никакими ссылками на желание помочь правосудию, на стремление предотвратить судебную ошибку. Адвокат нашел другие, законные, нравственно оправданные пути и приемы опровержения обвинения, что привело к оправданию не только подзащитного, но и другого подсудимого.

Согласно ст. 295 УПК РСФСР адвокат обязан в речи ссылаться только на те доказательства, которые были исследованы в ходе судебного следствия. Адвокат знает о существовании доказательства невиновности своего подзащитного, которое одновременно является доказательством виновности другого подсудимого. В то же время адвокат предполагает, что у соподсудимого имеется объяснение и опровержение этой улики. Нравственно ли в ходе судебного заседания умалчивать о данном доказательстве, в нарушение закона не исследовать его на судебном следствии, а в речи – использовать? Это вопрос тактики защиты, но тактика должна быть основана на принципах закона и морали.

Трое, взрослый и двое несовершеннолетних, обвинялись по ст.ст. 206 ч. II и 108 ч. I УК РСФСР. Один из привлеченных к уголовной ответственности во время совершения хулиганских действий нанес мужчине удар в область глаза, следствием чего явилась полная утрата зрения на этот глаз. Взрослый подсудимый отрицал свою виновность и утверждал, что тяжкое телесное повреждение причинил один из несовершеннолетних. В одном из первоначальных объяснений потерпевший показывал, что после удара взрослого в область глаза он почувствовал острую боль. В последующем показания его резко изменились: “не знаю кто”, “один из двух подростков”. Защитники несовершеннолетних подсудимых обоснованно предполагали, что такое изменение показаний потерпевшим вызвано сговором со взрослым подсудимым после посещения его в больнице. Защитники не просили огласить первоначальные показания потерпевшего, не выясняли причину изменения им показаний, опасаясь получения отрицательного для защиты ответа, но в речи сослались на эти показания. Суд оправдал подростков и в качестве основного доказательства их невиновности фигурировали первоначальные объяснения потерпевшего. Правая, благородная цель защиты невиновных была достигнута безнравственным способом.

Какими доказательствами должен располагать защитник для того, чтобы он имел право высказывать соображения, изобличающие или отягчающие участь других подсудимых? Вспомним, чего требует и ждет защита от процессуального противника? Она настаивает на том, чтобы были предъявлены достоверные доказательства, доводы, основанные на объективно подтвержденных обстоятельствах. Если этого требует защитник, то и он обязан выдвигать против того, с кем находится в коллизии, только такие же доказательства и доводы, и никакие иные! Двух мерок не может существовать. В данном случае речь идет не о бесспорных доказательствах. Такие факты, которые подтверждаются совокупностью доказательств, по делу с противоречивыми интересами подсудимых встречаются редко. Имеются в виду доводы, объективно подтвержденные различными доказательствами.

Например, факты устанавливаются свидетелями и отрицаются подсудимым; факты устанавливаются показаниями части свидетелей, но не подтверждаются (отрицаются или не упоминаются) другими свидетелями. Несомненно, такие факты не могут считаться бесспорными. Защитник подсудимого, в чью пользу свидетельствуют эти факты, вправе, анализируя материалы дела, сопоставляя показания свидетелей и объяснения подсудимых, утверждать, что эти факты, благоприятные для его подзащитного, следует считать установленными.

При истолковании фактов защитник располагает широкой свободой субъективного изложения доказательств. Но эта свобода, как мы указывали, не безгранична, ею следует пользоваться обдуманно, с чувством ответственности, честно и разумно. Защита при любом изложении и истолковании фактов (событий) должна оставаться на реальной почве, а не превращаться в бесплодную игру фантазии, быть идейно выдержанной, логически убедительной и психологически правдоподобной.

Адвокат при коллизионной защите вправе использовать доказательство, достоверность которого для него не бесспорна. Имеется в виду не заведомо ложное доказательство, использование такового недопустимо, а то, в достоверности которого у защитника могут быть сомнения. Защита обычно не имеет возможности и средств предварительно проверить приводимые доказательства. Она даже к концу судебного следствия не всегда знает: достоверно ли это доказательство или сомнительно. Защитник не только вправе, но и обязан представить доказательства, которые и ему кажутся спорными, так как их недостоверность не установлена с несомненностью, так же, впрочем, как и достоверность. А все сомнения толкуются в пользу подсудимого. Как утверждал профессор Н. Н. Полянский, адвокат “...обязан представить все доводы, говорящие в пользу достоверности, как бы он сам ни сомневался в их достоверности, ибо суд вправе ожидать от участников процесса, что они представят ему все данные и изложат все соображения, нужные для всесторонней оценки обстоятельств дела” /Н. Н. Полянский. Правда и ложь в уголовной защите. М., 1927, стр. 63/.

Вероятно, адвокату не следует говорить о своих сомнениях, указывать на недостаточную убедительность доказательства, так как суд все доказательства все равно оценит в совокупности. Не следует также и потому, что слабый довод подрывает доверие ко всем другим доводам защиты. “Один калека портит весь строй”. Не надо забывать, что внимание слушателей обычно сосредотачивается на слабейшей части рассуждений говорящего.

При противоречиях интересов подсудимых большое значение имеет внешняя форма, в которую облекаются действия защитников. Исключительно важно чувство меры, следует стремиться ограничить обвинительные действия защиты тем минимумом, который действительно необходим. Обязательное для защитника чувство такта должно предостеречь его от того, чтобы вынужденно приводимые доводы против другого подсудимого не становились похожими на обвинительную речь. “Такт - есть особо интуитивное, даже инстинктивное понимание уместности или неуместности действия, слова или жеста при данных условиях, в данное время и в данном положении... Такт - есть чуткость в понимании положения и особенностей другого человека, его светлых и темных сторон, его желаний, его отвлеченных представлений и убеждений” /Л. Е. Владимиров. “Advokatus miles”. Пособие для уголовной защиты, СПБ, 1911, стр. 76 – 77/. Нетерпимо такое положение, когда защитники превращаются в пристрастных и односторонних обвинителей, пытаются любой ценой переложить вину своего подзащитного на других подсудимых или необоснованно уменьшить ее за счет отягощения ответственности других.

Адвокат не вправе бросаться в крайности, проявлять нетерпимость и раздражение, давать волю своему возмущению. Он не может и не должен оскорблять, унижать, прибегать к иронии, к открытому выражению недоверия, ни к чему, что может унизить человеческое достоинство соподсудимого. Иначе защита становится безнравственной, производит на присутствующих тягостное впечатление. Форма, в которую облекаются средства и методы коллизионной защиты, должна быть высоконравственной. “Адвокат не должен вести допрос в судебном заседании в повышенном тоне, проявляя излишнюю темпераментность, ... должен избегать оскорбительных, бестактных выражений при допросе участвующих в деле лиц..., бестактное высказывание адвоката в судебном заседании по адресу подсудимого, которого защищает другой адвокат, влечет дисциплинарное взыскание..., даже если по каким-либо причинам обстановка рассмотрения дела, в котором адвокат принимает участие, обостряется и перестает быть нормальной, адвокат должен проявлять сдержанность и выдержку, не допуская со своей стороны никаких дерзостей, грубостей и т. п.” /«Организационная работа и вопросы этики», Президиум Мос. Губ. Колл. Защитников, под редакцией В. И. Вегер. М., 1924, стр. 49 – 50,52 – 53,64. (Архив МГКА, «Дисциплинарная практика Московских городской и областной коллегий адвокатов», М., 1971, стр. 22 – 23/. Уважительное отношение к подсудимому обусловлено сознанием общественной значимости судебного процесса, пониманием его воспитательного воздействия, которое будет тем сильнее и действеннее, чем меньше в нем будет несдержанности, препятствующей спокойному и объективному рассмотрению дела.

Подзащитный противника - человек, который только по приговору суда может быть признан преступником, если будет обвинительный приговор. А следовательно, в процессе адвокат тем более обязан относиться к соподсудимому подзащитного уважительно, щадить его самолюбие, достоинство, его человеческие чувства.

Чем хуже нравственная роль оговорщика, тем меньше страстности должно быть в разборе его показаний. Суд, возможно, возмущается его позицией не меньше, а больше, чем защитник оговариваемого. Либо суд придерживается версии оговорщика и желает вынести соответствующий приговор. Тогда страстность слов, ирония, оскорбления, раздражение, направленные на изобличение оговорщика, будут вызывать раздражение суда. Если адвокат будет говорить неумело, то его остановят; если же он не даст повода остановить его и выскажется до конца, то вряд ли раздраженный судья поймет или согласится с его доводами. Аристотель говорил, что сильнейшее средство убеждения заключается в личном благородстве оратора.

Нет необходимости доказывать, что отношение адвоката к своим коллегам в случаях, когда между интересами их подзащитных возникли глубокие противоречия, должны оставаться безупречно корректными, что оскорбление, брошенное товарищу по работе, всегда бумеранг и пятнает не столько оскорбленного, сколько оскорбителя.

Сошлемся только на два решения Дисциплинарной Комиссии Президиума Московской губернской коллегии защитников:

“Дисциплинарная Комиссия нашла установленным, что член коллегии Э. допустил в судебном заседании по адресу своего коллеги некорректное выражение; что и должно быть поставлено ему на вид”.

“...Установлено, что член коллегии Л. проявил непонимание роли защитника, позволив ряд нетактичных действий. Попытка воздействовать на своего противника путем угроз, заносчивость и третирование противной стороны, оскорбительное высказывание, замена деловых взаимоотношений пикировкою на личной почве и уколами самолюбия, - таким отравленным “оружием” члены коллегии защитников пользоваться не могут и не должны. Подобные приемы нецелесообразны и вредны для дела. А кроме того, они недопустимы этически: они вносят разложение в отношения между товарищами” /В. И. Вегер. Дисциплина и этика. Издательство «Правовая защита», 1925, стр. 39/.

Если противник не был безупречен в своей речи по отношению к вашему подзащитному или к вам, будьте безукоризненны к нему. Этого требует ваше достоинство, и это подчеркивает его ошибку.

Неправильное поведение адвоката при коллизии наносит серьезный ущерб не только подсудимым, а значит и правосудию, но и достоинству и чести адвокатуры. Адвокат должен отчетливо сознавать, что от его поведения во многом зависит степень общественного признания, которой достигнет адвокатура.

Развитие этики адвоката должно содействовать решению сложных нравственных проблем уголовной защиты. Обеспечение нравственных начал судопроизводства зависит и от адвоката. Он должен нести моральную ответственность и за свое поведение, и за поведение коллег.

Следует полагать, что успешное выполнение задач, стоящих перед адвокатурой, зависит от гармонического слияния в практической работе каждого адвоката знаний закона с непоколебимой нравственной дисциплиной.

Адвокат
Борис Фатыхович Абушахмин

Находится в каталоге Апорт Рассылка 'Журнал "Вопросы адвокатуры"' Яндекс цитирования Rambler's Top100